Расстреляв примерно по полдиска

 

Расстреляв примерно по полдиска, мы прекратили огонь, прислушались- ничего. Только слева, понемногу затихая, трещали ветки: кто-то уходил прочь.

Клягин швырнул в ельник гранату, поднялся, пригибаясь, двинулся вперед.

Мы напряженно следили за каждым его движением, не отрывая пальцев от спусковых крючков.

Он раздвинул ветки, осмотрелся и углубился в ельник. Было слышно, как он продирался сквозь чащу.

Через минуту Клягин вернулся.

— Драпанули,- лаконично сказал он. — По следам видать — двое было.

Он присел на корточки и вытянул руку. На мокрой ладони желтели стреляные гильзы немецких автоматных патронов..

Со стороны железной дороги донеслись раскаты пулеметных очередей. Забеспокоилась потревоженная немецкая охрана.

Нужно было уходить с этого места. Мы встали. И тут я увидел, что Микола по-прежнему лежит, неестественно отогнув голову набок, с завернутой за спину рукой… Шапка его сбилась на затылок, волосы на побелевшем лбу тихонько шевелились, на губах пузырилась кровавая пена.

А на груди, на животе, прикрытом белым саваном маскхалата, медленно расплывались кровавые пятна…

Мы бросились к Миколе. Лицо его исказилось гримасой. Он с трудом прошептал:

— Володько… Помираю… Пить…

Дальше я повел себя очень странно: швырнул в снег автомат, выхватил нож и, размахивая им, кинулся в ельник догонять немцев.

Кажется, я что-то кричал, грозился. Меня догнали, силой остановили, привели назад…

Мы наскоро перевязали Миколу, разорвав на бинты маскировочныи халат.

У Миколы оказалось восемь ран. Была прострелена грудь, живот, шея. Но крови почему-то вышло мало, и у нас появилась надежда: может, все-таки удастся спасти его.

Мы подняли его и понесли. Мы очень торопились…

Я плохо помню, как мы добрались до хутора Грица. где нас дожидались сани. Тут же были запряжены наши лучшие лошади.

Сам Дарданелл вызвался отвезти Миколу в лагерь. Чалдон. Белов, Клягин сопровождали их. Сани уехали, а я собрал группу и двинулся назад, в лес.

На рассвете наша группа взорвала вражескнй поезд. Через день мы вернулись в лагерь. Я увидел одиноко сидевшую у кухонного костра заплаканную Верку в той самой хустке, что подарил ей

Микола при первой встрече, и не стал её ни о чем расспрашивать.

Этой же ночью я впервые за много месяцев услышал на востоке глухой гул приближавшегося фронта.