Мы переглянулись

Мы с Володей переглянулись. Устать-то мы, конечно, усали, но какой подрывник откажется установить первым новую мину?

А главное — первым открыть счет взорванных немецких эшелонов на линиях Ковельского узла!

Черсз полчаса мы выступили. Наша группа состояла из двух минёров — Володи Клокова и меня, взвода охранения под командованием Гриши Сентяя и трех проводников.

Старший из проводников по имени Стефанбыл долговязым парнем в пилотке, надетой поперек головы на манер папахи и с польским пистолетом «висс», за неимением кобуры пристроенным к поясу сложной системой из проволоки и веревок. Другого, светловолосого парня в домотканой свитке, с винтонкой какой-то невиданной системы звали Иваном.

Третий, угрюмый, сутуловатый, был Микола Слупачек. У Миколы нс было оружия. Но его потрепанный пиджачок был крест на крест пересечен пулеметными лентами, и за голенищем торчал нож.

Сумерки застали нас на опушке леса, примыкавшего к железной дороге. Мы сделали короткий привал, и Стефан с Иваном тотчас заспорили: Стефан утверждал, что нужно идти к «цигальне, вид якой до зализницы нема и шагу», Иван требовал ставить мину «на гури, биля мосточку»…

Микола не принимал участия в споре. Он сидел у пенька, на котором лежала его тощая торба, и не спеша строгал ножом палочку.

— А по-твоему как? — спросил у Миколы Сентяй.

— По-моему? А треба просто идти. Тут до зализницы висимь километрив, не быльш! И место подходящее — лис…

Стефан и Иван замахали на него руками, доказывая, что прямо идти никак нельзя, что «тут и станция блызько, и будка, де нимци сидять» и что «не знае вин сам що каже!».

Микола промолчал. «Я сказал что думал,- показывал он всем своим видом- А там как знаете!

— Ты не ошибаешься? — озабоченно посмотрел на него Сентяй.- Не заведешь?

Микола усмехнулся.

— Ось тут наше поле! — показал он рукой вдоль опушки.— А в этом лиси я скотину пас. Наймитом у пана!

Может, потому, что эти доводы показались убедительными, а может, и потому, что Иван и Стефан выглядели чересчур суетливыми, Сентяй сказал Миколе: — Ты поведешь!..

Мы двинулись просекой. Под ногами чуть слышно шелестела трава, посеребренная поблескивающими в тусклом свете месяца капельками росы. В сапоги проникала сырость. Никто не произносил ни слова: у дороги не то что говорить — запрещается кашлять

и даже дышать громко.

Наконец лес слева от просеки кончился и совсем недалеко показались огоньки станции.