Губы ротного нервно подёргиваются

Губы ротного нервно подёргиваются. Черные цыганские глаза смотрят весело, с жестким прищуром. Он лихо заламывает берет на затылок и выкрикивает глухо, хрипло, будто сквозь платок:

— Что приуныли, гвардия! Бе-е-го-ом! — и с оттяжкой на самой высокой ноте- Марш! — словно клацнул затвором. Гурьев заметил: чем выше поднималось солнце, тем больше становились белые буруны под ногами. Идти еще километров тридцать пять — сорок. И ведь как идти. Почти все время бегом по пересеченной местности. До чего ж она, эта местность, пересеченная: с сопки на сопку, с горки на горку, через высохшие русла. А солнышко не жалеет, жарит во всю мочь. Градусов сорок пять, не меньше. «Что делать,— говорит в таких случаях Славка Туз.- Приятель Азия — это вам не пляж Лонжерон». Да, верно, не пляж, но ребята мокрые, как тридцать три богатыря. У мощного сибиряка Паршина вокруг рта белая корка.

Саидов бежал позади всех и прихрамывал, при каждом шаге подтягивая ремень гранатомета. Это заметил и лейтенант Бруев. А он знал самое лучшее лекарство для тех, кто отстает:

— Гранатометчик Саидов ранен в ногу. На руки! Кошкин и Туз тут же сняли с Саидова гранатомет, сплели руки и, несмотря на то, что он упирался, понесли.

— Ну-у, теперь твоя, совсем бай, у тебя даже есть свой конь, ух-ха…- прошипел Туз.

— Сам, сам! — вырвался Саидов и побежал, уже не отставая.

— Товарищ лейтенант, ух-ха, Саидов… уже совсем здоров… и может вернуться в строй.

«Честолюбие — хорошая черта — оно лечит слабых духом, а физически Саидов не слабее других,- думал Гурьев.- Ничего, привыкнет, а вот Корнышева, пожалуй, уже ничто не поправит.

Эх, Корнышев… Ведь земляк. Вспомнилась худосочная фигура в неподогнанном хэбэ, смуглое лицо, тонкие вытянутые губы, тонкий с горбинкой нос…

— Товарищ сержант, не желаете ли посетить буфет?

— Желаю,- отвечает Гурьев.

В личное время они направляются в буфет. Очаровательная Танечка с улыбкой отвешивает им пряников, наливает кофе с молоком. Сначала они едят молча, потом Гурьев спрашивает:

— Вы ведь из Донецка, Корнышев? Чем занимались до армии?

— Учился на сварщика, потом работал на стройке.

  • Гм…— вставая из-за стола, Гурьев подтягивает ремень.
  • -Ну что же, поели, теперь можно поработать. Ведь человек живет не для того, чтобы есть, а для того, чтобы жить. Не так ли, Корнышев?

— Так точно, товарищ сержант! _

— Стало быть, самое время заняться строевой подговкой. Она у вас хромает, прямо скажем.

Физиономия Корнышева недоуменно вытягивается.